Осеннее созвездие дворцов:
Гатчина, Петергоф, Царское Село

Здесь время течёт иначе: медленно, торжественно и вдохновенно. Осень придаёт этим местам особенную, щемящую красоту, превращая парки в золотые чертоги, а фонтаны — в струи расплавленного солнца.

Программа называлась «Созвездие загородных дворцов». Я и подумать не могла, что за три дня можно столько всего перечувствовать. Каждый день был как отдельная глава — со своим светом, своим воздухом, своей музыкой.

Первым пунктом стала Гатчина.
Большой Гатчинский дворец встаёт над гладью Серебряного озера, будто сошедший со страниц рыцарской легенды каменный исполин. Строгий и величавый, он соединяет в себе гордую стать итальянского палаццо и суровую неприступность средневекового замка.

Внутри дворец раскрывался перед нами, как книга, и страницы этой книги были написаны как будто в разные эпохи.
В Белом зале царила светлая торжественность. Я подняла голову — лепнина вилась по потолку тонким узором, будто мороз нарисовал его на стекле. И было так тихо, что, казалось, сам воздух звенит от этой тишины и от памяти о прошедших здесь балах.

Мраморная столовая была строга и благородна. Колонны устремлялись вверх, и от этого зал казался ещё выше, ещё просторнее. Здесь не хотелось говорить громко — здесь хотелось молчать и смотреть.

А в Овальном будуаре Марии Фёдоровны жила особая нежность. Лёгкий орнамент, приглушённые тона, ощущение уюта среди всей этой дворцовой пышности. Я представила её здесь — женщину, которой тоже хотелось просто отдохнуть от церемоний, посидеть в тишине, подумать о своём.

И совсем другим был Верхняя Тронная Павла I. От неё веяло парадной силой: гобелены, позолота, тяжёлые драпировки — всё здесь говорило о власти и достоинстве.
Вот так, переходя из зала в зал, я будто листала эту книгу — и с каждой страницей дворец становился мне всё ближе и понятнее.

Всё это мы увидели своими глазами. А знаменитый подземный ход... я стояла у его начала и думала: сколько же здесь осталось тайн, сколько шагов по этим камням было сделано в тишине, о которой никто уже не расскажет.

Потом был осенний Гатчинский парк, Серебряное озеро — и такая тишина, такой покой, что не хотелось говорить. Мы шли молча, и это молчание было дороже любых слов. Замок и видовой английский парк — эстетика, далёкая от пышности, но близкая сердцу.

Мы вышли к Белому озеру — и я увидела его. Павильон Венеры. Он стоял на берегу такой лёгкий, такой изящный, что мне показалось: это не здание, а чьё-то отражение в воде. Отражение мечты о любви.

Фасад светло-зелёный, будто омытый солнцем, — он не спорил с природой, а жил с ней заодно. Я подошла ближе и разглядела на фронтоне факел, розы, лавровые ветви, колчан со стрелами Амура. Всё это — знаки любви. Как же они умели говорить о главном не словами, а камнем и светом.

Внутри зал был наполнен светом и зеркалами. В центре возвышались мраморные фонтаны, и их струи, словно застывшие в танце, отражались в зеркалах — казалось, движение здесь не прекращается никогда.

Стены украшали панно с пылающими сердцами и дивными цветами, а над всем — расписной плафон «Триумф Венеры». Я подняла голову, и мне стало тепло и торжественно одновременно.

Мы вышли на берег, я обернулась — павильон снова стоял в своём отражении. И мне подумалось: вот бы и о нашей жизни можно было так — светло, нежно, с верой в любовь.

Но самым ярким событием стал, конечно, Петергоф. Мы приехали туда утром, и я снова, как в первый раз, поразилась величию этого места.

Сначала — островные сады Колонистского парка. Там, где на месте Охотного болота Николай I повелел вырыть пруд и создать два острова. Подарок жене и дочери.
Мы шли вдоль Ольгина пруда, среди серебристых ив, и я всё не могла поверить: это человек придумал — и придумал с любовью. На островах стояли павильоны — Царицын и Ольгин, — а вокруг цвели сады, совсем не похожие на петергофские парки. Увитые зеленью перголы, небольшие фонтаны, мраморная скульптура... Мне показалось, что я попала в итальянскую загородную виллу — так здесь дышало покоем и чем-то домашним.

Гид рассказала: императрица Александра Фёдоровна очень любила розы, в 1844 году для Царицына острова купили восемьсот кустов. И среди цветов притаился фонтан «Нарцисс» — его тихие струи повторяют вечный сюжет о красоте, что смотрит на собственное отражение.

В 1838 году Николаю I передали мешочек с жёлудями и запиской: «Вложенный жёлудь снят с дуба, осеняющего могилу незабвенного Вашингтона, и преподнесён в знак величайшего уважения Его Величеству Императору Всероссийскому». Император вырастил из этого жёлудя дуб. А после смерти Николая I Александра Федоровна велела посадить вокруг дуба незабудки — в память о нём. Меня это тронуло до слёз. Оказывается, сад может быть письмом. Сад может быть памятью.

Царицын павильон будто выхвачен из руин Помпей: стены шепчут о былых триумфах, атриум ждёт возвращения хозяев, а каждый портик и колонна — точный и нежный жест Штакеншнейдера. Он был построенный для императрицы Александры Фёдоровны. Здесь она отдыхала от дворцовых церемоний, и сама обстановка напоминала ей Италию — страну грёз и мечтаний. И это не дворец, а именно дом — тёплый, обжитой, рассчитанный на тишину, а не на парадность. Я это сразу почувствовала: здесь хотелось не восхищаться, а просто жить.

После обеда мы отправились в Верхний сад. Я впервые открыла его для себя. Его отреставрировали относительно недавно, и он поразил меня красотой геометрических фигур и линий, созданных из клумб, дорожек и искусно подстриженных деревьев. Это единственный в России наиболее сохранившийся образец французского регулярного сада XVIII века.

И вот перед нами открылся Нижний парк. Сто два с половиной гектара — и около ста пятидесяти фонтанов. Я сначала не поверила: разве может быть столько воды в одном месте?

Мы шли по аллеям, и фонтаны были всюду — большие и совсем маленькие, шумные и тихие. Я всё время оборачивалась: то слева заблестит струя, то справа.

Но больше всего мне полюбились шутихи. «Дубок», «Зонтик», «Ёлочки», «Диванчики» — их так и называют, шутихи, потому что они шутят с людьми. Кто-то подходил поближе — и вдруг оказывался мокрым с головы до ног. Вокруг смеялись, вскрикивали, отбегали. И я смеялась вместе со всеми, как девчонка. А ведь эти забавы придумал ещё Пётр I — чтобы люди не ходили по парку слишком важными.

А над всем этим царил Большой каскад — вода падала по ступеням, золото блестело на солнце, и внизу, в центре, стоял Самсон, разрывающий пасть льву. Я стояла и смотрела, как вода летит вверх — и не могла наглядеться.

Петергоф великолепен в любое время, но фестиваль фонтанов преобразил его необыкновенно. Мы провели здесь весь день и видели, как выглядел парк при ярком дневном солнце и как менялось пространство с наступлением темноты.

Во всех уголках Нижнего парка звучала музыка, и на её фоне все инсталляции и световые эффекты смотрелись особенно празднично и даже вдохновенно. Фестиваль назывался «Счастье» и был посвящён двухсотлетию Александрии — месту, где родилось само понятие детства и семейного уюта.

Я стояла среди этой музыки и света и вдруг почувствовала, что и сама вернулась в детство — туда, где было просто и хорошо. Тематические инсталляции через образы, звуки и свет возвращали нас к тем простым и важным переживаниям, которые формируют наше восприятие мира. И я подумала: как странно устроена память — она хранит не события, а ощущения. Запах, свет, чей-то голос.

А кульминацией стал мультимедийный спектакль на Большом каскаде. Вода, свет, музыка и 3D-проекции на стенах дворца слились в единое действо. Это было грандиозно. А потом был салют и совершенно потрясающий фильм со спецэффектами. Мы все затаили дыхание, глядя в небо.

Все дворцы в которых мы побывали разные по стилю и это замечательно. Программа "Созвездие загородных дворцов" дала нам возможность познакомиться с английским замком и видовым английским парком в Гатчине, с великолепием французского парка и роскошью барокко в Петергофе, но особенно меня поразил Александровский дворец в Царском селе своим стилем модерн.

Особенно женская половина дворца. Это так необычно, стильно, ни на что не похоже. Я ходила и не могла надышаться этими комнатами.

Наш замечательный гид с такой любовью рассказывала нам об укладе жизни семьи Николая II, которая там жила — о том, как Николай II вставал, как завтракал с детьми, как работал, как гулял. О том, как в этой семье любили друг друга. Как дети росли в заботе и простоте. Как царь сам колол дрова, сам убирал снег, чтобы подать пример детям. Меня это поразило больше всего. Я всегда думала: царская семья — это церемонии, этикет, холод. А оказалось — там была любовь. Настоящая, тёплая, семейная любовь.

Я уходила из этого дворца с чувством, которое трудно передать. Как будто я узнала этих людей совсем близко — и полюбила их.

Очень красив и парк вокруг дворца. Мы обошли значительную его часть. Он светлый, с широкими аллеями, с берёзами и елями по краям. Нам очень повезло с погодой: в лучах солнца всё, что нас окружало, заиграло необыкновенными красками. Настоящая золотая осень окружала нас.

Рассказ гида Алины Леонидовны с её певучей интонацией и интересными фактами дополнил и завершил общее впечатление. Мне хотелось, чтобы этот день не заканчивался. Я стояла под этими берёзами и думала: ну почему всё хорошее так быстротечно?

Я уезжала с чувством, что эти три дня что-то во мне изменили. Может быть, я стала чуть внимательнее к красоте. Может быть, чуть добрее. А может, просто счастливее.