Момидзи и кимоно, погружение в осень: Токио - Киото - Осака
** 秋来れば**
紅葉するものと
待ちしかど
風のまにまに
うつろひにけり
Ки-но Цураюки (ок. 872–945)
С приходом осени.
Я думал, что покраснеют
Лишь клёны в горах...
А вот и сердце моё
Под ветром меняет цвет.
Перед вами путевые заметки зрелой, неторопливой свободы. Его могла бы вести моя соседка или приятельница; женщина, в чьих волосах аккуратная серебряная прядь, а в глазах, вопреки всем правилам возраста, живет непогасшее детское любопытство.
Её взгляд - это и есть главный инструмент этого повествования. Взгляд человека, для которого "экзотика" - не самоцель, а лишь повод для тихой беседы с миром и с собой.
Она не ищет адреналина, она ищет созвучий. Увидит она японский сад камней - и вспомнит просеку в березовом лесу.
Услышит перезвон храмового колокола - и уловит в нем эхо далекого благовеста из родного села.
Давайте позволим миру удивить нас: почувствовать в ритуале чая не заморскую диковинку, а ту самую неспешную серьезность бытия, которую мы в суете где-то растеряли.
Мне, как пересказчику, осталось лишь бережно разобрать её "почерк в записях", сохранить интонацию её внутреннего голоса - очень внимательного, лишенного всякого пафоса. Она не хочет никого учить или удивлять. Она просто смотрит и записывает, сливая воедино две стихии: русскую задумчивость, которая тянется к корням и смыслам, и японскую чуткость к мгновению, к незаметной красоте.
Эти заметки - маршрут по тропе между мирами. Маршрут, где главные достопримечательности не только замки и небоскребы, а встречные взгляды, случайные разговоры, вкус странного фрукта и тихая радость понять, что ты никуда не опоздал.
Мы будем идти медленно. Останавливаться часто. И пить чай из термоса на смотровых площадках, глядя, как закат красит Фудзи в цвет рябиновых бус из вашего детства. Ведь самые важные путешествия начинаются тогда, когда перестаешь бояться куда-то опоздать.
Токио: путешествие сквозь время и тишину
Токио - это машина времени, где переключатель эпох спрятан вон там - за поворотом этой улицы.
Одно движение и мы погрузились в тихое дыхание Эдо. Всё началось с тишины. Вернее, с того, что здесь называют тишиной - мягкого гула под сенью вековых кедров.
В районе Асакусе, под тяжелым духом благовоний у Сэнсо-дзи, время струится медленно, как воды Сумиды под плоской лодкой. Асакуса встретила нас не как музей, а как живое дыхание старой Японии.
Ворота Каминаримон - не просто сооружение, а портал. Пройдя под огромным бумажным фонарём, мы оставили за спиной XXI век.
Храм Сэнсо-дзи парил в дымке благовоний. Паломники и туристы двигались в одном потоке - здесь вера и любопытство становятся частью одного ритуала.
Мы тоже совершили своё малое паломничество: омыли руки у цукубаи, подержались за древние статуи, ощутив под пальцами следы миллионов прикосновений.
Потом была река Сумида. С воды Токио предстаёт другим - медленным, задумчивым.
Небоскрёбы отступают, уступая место низким мостам и призрачным очертаниям старых кварталов.
А в садах Хамарикю время и вовсе остановилось, это оазис тишины и отражение небоскреба в чайном пруду кажется миражом, случайно просочившимся из будущего.
Мы гуляли по саду, наблюдая, как отражения сосен колышутся в зелёной воде, и думали о том, что покой - самая большая роскошь мегаполиса.
И вдруг - прыжок во времени. Токийский вокзал, весь такой величественный, кирпичный. Но, он оказался не вокзалом, а входом в финансовый пульс нации.
Маруноути дышит степенностью: здесь решения созревают в тишине контор, а история пишется не чернилами, цифрами на экранах.
Гиндза ослепила. Не просто витринами, а самой идеей сияния. В этом блеске - вся японская философия поверхности и глубины: за совершенством формы всегда скрывается невидимая работа духа.
В театре кабуки мы стали свидетелями этого превращения: обычные люди под гримом и кимоно становились легендами, их застывшие позы кричали о страстях громче любых слов.
А потом - Шибуя. Перекрёсток семи дорог, где останавливается дыхание. Ты стоишь среди этого человеческого моря, и кажется, будто сам город течёт через тебя - энергичный, целеустремлённый, безостановочный. Ритм миллионов шагов складывается в странную симфонию, музыку современного Вавилона.
И среди всего этого - он. Хатико. Небольшая бронзовая статуя, к которой прикасаются тысячи ладоней. Здесь, у вокзала, где встречи и расставания становятся ритуалом, его ожидание обрело символ вечной верности. Японцы проходят мимо, кивая знакомой тени - не только псу, но и самой идее верности. В стране, где отношения между людьми и природой, между хозяином и питомцем - это тонкий договор души, Хатико стал больше, чем памятник. Он - молчаливый хранитель обещаний, данных и исполненных.
Токио не раскрывается сразу. Он - как старинная ширма: с каждой новой створкой открывается иной пейзаж. То умиротворённый сад мха, то неоновый каньон, то тихий храмовый двор, где падает кленовый лист, уже не красный, а в отблесках неоновой рекламы. Это город-палимпсест, где под современным текстом всегда можно разглядеть древние письмена - стоит только захотеть.
Киото: Созерцание в оттенках багрянца
Мы вошли в Киото, как входят в старую картину-свиток - медленно, с почтительным трепетом. Здесь каждый камень помнит императорские шествия, а воздух пропитан историей, густой, как пар от чашки маття.
"Фурусато" - родное гнездо души Японии. И он чудом уцелел, избежав огня войны, сохранив нетронутой душу в камне, дереве и мхе.
А душа эта сейчас одета в пламенеющие одежды момидзи.
Если весеннее ханами - это лёгкое, мимолётное дыхание, "моно-но аварэ" (печальное очарование вещей), то осеннее любование клёнами - это страстная, полная драмы поэма.
"Аки но иро" - краски осени - охватывают холмы и сады, и кажется, будто сама земля исторгает изнутри тихий, багровый свет.
Мы шли тропами, что ведут к вечности. Золотой павильон - Кинкаку-дзи, плыл над озером, словно корабль из сказки.
Его отражение в воде, смешиваясь с плавающими алыми листьями, создавало "кагири наки уцукуси-са" - безграничную красоту.
В саду камней Рёан-дзи пятнадцать камней, всегда скрытых от взгляда полностью, утопали в огненном море. И эта игра вечного и преходящего - "хоробоску моно" - заставляла сердце замирать.
В Гионе, в предвечерний час "тасогарэ" (время ни дня, ни ночи), мы ловили взглядами шуршание шелка - не гейша ли промелькнула в калитку?
А в бамбуковой роще Арасияма царил иной мир: стебли, словно струны кото, пели на ветру, пропуская сквозь себя лучи солнца, которые падали на землю уже окрашенными в тёплый янтарь. Под ногами шелестел "гари-гари" ковёр из листьев - такая вот музыка японской осени.
Мы у подножия горы Инари. Воздух здесь густой от запаха древнего кедра и камня, намокшего от времени. Это Киото не парадный, а сокровенный. Тысячи торий: алые, как заря, они уходят ввысь, сплетаясь в пульсирующий тоннель.
Каждые врата - обет, шепот надежды. Черные иероглифы имен на перекладинах. Пройдя под исполинскими воротами-порогом, попадаешь в иной мир. Городской гул тонет в шелесте листвы и скрипе гравия под ногами.
Дорога вьется лисьим хвостом. Свет пробивается сквозь щели, ложась на землю длинными, дрожащими кинжалами. В полумгле туннеля ждешь увидеть мелькнувший рыжий силуэт - кицунэ, посланника богини Инари. Здесь молятся об урожае, удаче в делах.
С вершины виден Киото, расплывчатый, как старый свиток. Стоишь между мирами: внизу - человеческое, вверху - небесное, а ты - в сердцевине сакрального.
Спуск - возвращаемся, но уже другими. Замечаешь детали: крошечные, детские тории, поставленные за здоровье хомячка; заветные таблички-эма, качающиеся на ветру, как листья; каменных лис с загадочными улыбками, держащих ключ от амбара или свиток мудрости.
На деревянных табличках-эма кто-то старательно вывел: "Пусть моя бабушка снова увидит сакуру". Но за этими словами - древнее, глубинное: почтительный трепет перед духом горы. И эти эма, качающиеся на ветру - хор тихих, частных надежд.
Это не место. Это путешествие. Где миф прорастает сквозь камень, а дорога учит: священное - не точка. Это путь. И каждый шаг под сенью алых врат как тихая молитва.
И пока поезд уносит нас прочь, в шумную, пахнущую такояки Осаку, мы увозим с собой тишину старой столицы, запечатанную в алом кленовом листе.
Хайку, рождённое в пути:
Камни старых ступеней
Алый лист лег на ладонь….
Осень в Киото.
Хайку, рождённое в пути:
Камни старых ступеней
Алый лист лег на ладонь….
Осень в Киото.
Искушение Осакой: от уличных крабов до Небесных Владык
Осакцы говорят, что в Киото тратят деньги на кимоно, а в Осаке - на еду. Это город-гуляка, торговец, жизнелюб, и его философия "куидаорэ" ("ешь до упаду") - не просто лозунг, а жизненный манифест.
Запах жареного такояки плывёт по Дотонбори, как дымная река. Шарики-осьминожки шипят на железе, золотясь в багровом свете неонового краба.
Канал Дотонбори - чёрное зеркало, в котором тонут избыточные краски дня, чтобы ночью воскреснуть в удвоенном сиянии. В его неподвижной воде горят опрокинутые миры: перевёрнутый краб плывёт в глубине, а золотые буквы рекламы складываются в загадочные послания.
Дотонбори - это воплощённая гипербола. Неоновая реклама здесь кричит не о товаре, а об аппетите: гигантский краб шевелит клешнями, дракон обвивает фасад, а смеющийся клоун манит в царство американских горок.
Толпа здесь течёт по своим законам: у прилавков с такояки она закручивается воронкой, у раменных - выстраивается в терпеливые очереди-нити. И вокруг воздух: густая смесь запахов жареного угря и сладкого дайфуку.
Сфотографироваться на мосту Эбисубаси на фоне бегущего рекламного человека Глико - обязательный ритуал.
Но настоящая жизнь кипит ниже, у воды, где туристы и местные, присев на парапет или на дзафу в ближайшей едальни, едят устриц или окорок на палочке, наблюдая за лодками-призраками, проплывающими по чёрной ленте канала.
А среди этого пиршества чувств - тихие острова истории. Замок Осака, величественный и строгий, будто выточен из времени.
Осакский замок - не подлинная твердыня, а философия власти, трижды воскресшая из пепла. Его бетонная башня с лифтами внутри - памятник японскому умению чтить дух, а не материю.
Золотые дельфины-сятихоко на крыше, сияющие как вызов, - те же, что видели пожары войн, теперь отражаются в стекле офисных башен.
И совсем иная тишина в Ситэнно-дзи, в храме Четырёх Небесных Владык. Это архитектурная икона: его священная геометрия стала каноном для всей Японии. Здесь нет осакской суеты - только ритм обходов вокруг пагоды и запах сандала, смешанный с дымом благовоний.
Войдя под сень ворот, попадаешь в измерение тишины, выверенной веками. Золото алтаря в полумраке зала струится, подобно расплавленному времени. Грозные лики небесных стражей в дымке кажутся не изваяниями, а воплощённым покоем - вечным дозором на границе бренного и божественного.
Осака - это город контрастов, где духовное и плотское живут бок о бок, не споря, а дополняя друг друга. Здесь еда - не просто утоление голода, а форма искренности, а древние камни - не просто память, а дыхание, которое чувствуешь даже среди ароматов жарящихся на гриле морепродуктов.
Покидая Японию, я ловлю себя на мысли, что яркие впечатления привезу не только из древних храмов, но и из разговора с нашим гидом. Я просто засыпала её вопросами о буднях Японии. И вот что запало в душу, особенно в сравнении с российской реальностью.
Дети и система
Здесь всё иначе. Декрет - лишь год, и компания платит лишь 70% зарплаты первые 18 недель. Уже через полгода большинство мам выходит на работу. Детский сад для "годовасиков" работает с 10 до 14 - и Да: ланч-бокс собирает мама.
Школа начинается в 7 лет, учебный год - с апреля. Государственная, не частная. Первое, что поражает: дети ходят сами, строго по маршруту, группами.
Никаких карманных денег и интернета в начальных классах. Система контроля железная: если свернул с пути, друг доложит своей маме, та - в школу, учитель - родителям. "Ябедничество" здесь не порок, а социальная норма с детства.
Дисциплина и простота. Здесь нет понятия "это не ем". Завтрак в школе нужно съесть весь. Не доел - никакой добавки или сладости, плюс звонок родителям. Даже при аллергии, своя еда должна быть уничтожена полностью. Учат не только математике, но и поклонам, ходьбе строем. Пишут только простым карандашом.
Классы и учителя меняют каждый год - для социализации. Раз в год учитель приходит домой, смотрит на условия, беседует с семьёй. Директора не боятся - подходят запросто. В школе нет уборщиц: дети с первого класса моют свои классы, стены, парты, раздают еду в столовой (вам это ничего не напоминает?). Экономят всё: тетрадь нужно исписать до конца, форму носят годами, подшивая и укорачивая. О брендах и не думают - скромность и "Юникло" в почёте.
Средняя школа - три года строгой дисциплины. Старшая - уже гонка за высшим образованием с репетиторами. Но база, этот стержень ответственности, бережливости и коллективного сознания, закладывается в начальных школах, где в семь лет уже понимаешь: твои поступки касаются всех.
Ещё факты!
Фрукты как искусство. Отдельная поэма - японские фрукты. Их выращивают как драгоценности: каждую завязь на дереве заворачивают в бумагу, которую меняют по мере роста. Результат - безупречный вкус и вид. Купленная мной хурма - это не фрукт, это откровение. И тыква! Сладкая, с тончайшей кожурой... Это не еда, это культ.
Я увожу с собой не только вкус той хурмы, но и мысль: здесь воспитывают не отдельных гениев, а часть единого, очень чётко работающего организма. И в этом есть своя, суровая гармония Японии.
Послесловие
Путешествие по Японии - это не просто смена городов и пейзажей. Это движение по тонкой, почти невидимой нити, на которую нанизаны бусины контрастов: безмолвная сосна в саду Рёандзи и оглушительный гейша-шоу в Гионе, стерильный блеск «Синкансэна» и потёртые ступени тысячелетнего храма, математическая точность суши и хаотичная щедрость осакского квартала.
Здесь каждая деталь - от жеста до букета на тарелке - несёт в себе отзвук целой философии. Возвращаешься не с сувенирами, а с новым чувством времени, которое течёт иначе; и тишины, которая звучит громче слов.
Япония не открывается сразу - она осторожно приоткрывает слои, как ширму в традиционном доме, оставляя самое главное за полупрозрачной бумагой сёдзи.
И, пожалуй, лучше всего эту страну определяют слова, сказанные о ней много лет назад:
Япония - это страна, которая соткана из шёлка и стали, из хрупкой сакуры и несокрушимой воли. В её молчании - целые поэмы, в её поклоне - вся история. Рюноскэ Акутагава
Специально для Чинкве Терре,
Васильева Надежда
Васильева Надежда